yarax

Фёдор и его альтер-эго сидели на ветке самки тополя, укрытые от охотника-звезды, и смотрели на радугу. Кузнечки, внезапно впитавшие в себя весь дым человечества, рекошетили скоординированной симфонической гаммой, дятел стучал по дереву-томтому, а чета лягушек из Тараканово пели свой последний хит.

"Почему все так хорошо?" - спросил Федор. "Наслаждайся" - отозвалось альтер-эго не отрываясь от радуги, до которой, казалось можно добежать за пару сотен секунд. "Так не бывает. Почему сфера и пространство не давят на меня, зубы не чешут друг друга, руки не душат котов, а мои мысли способны добираться из точки рождения до точки осознания, не потерявшись по дороге. Ведь ты видел крота?" - "Видел, но скажу тебе об этом. Потому что ты должен был быть мной, а я не должен быть вообще. Я зол и прекрасен, правда?".

Фёдор попытался разволноваться, но у него ничего не получилось. От ощущения того, что у него был злой и прекрасный друг, становилось тепло под правым ребром. В типичном мире хлопкового добра и стройных теорий феерия сгорала быстро, оставляя пепел отчаяния и тревоги, которые уравновешивали понимание прекрасного и временного. Зачем нужен был этот баланс, он еще не понимал, но кажется, до несомненных идей было также близко как до радуги.

"Как хорошо, что здесь нет людей" - альтер-эго сорвало лист тополя и начало медленно разжевывать - "Нас здесь тоже нет."

Верхушка тела гнома Робинсона сегодня была перископом. Он решил что будет так. Так, а не иначе, потому что иначе вызывало сомнения, а сомнения вели к внезапным приездам дикобраза Ковани. "Пойдем со мной за край" - раздалось сзади - "А я не хочу". Дело было в шляпе. Они отведали подсолнечного масла и присели на пол. "Ты гном. Зачем я тебе?" - Ковани закурил трубку. "Ты умеешь гоняться за мыслями. Хотя мне снилось что это бездна глупости. Зачем ты пришел?" - перископ не справлялся и Робинсону пришлось стать просто гномом. "Я рад что был рядом. И я все еще рад, что я рядом, ведь могу до тебя дотронуться и даже шлепнуть тебя по лицу ногой." - Робинсон встал и сел на голову Ковани - "Так ты меня не шлепнешь. Знаешь, я сегодня был перископом, но не смог понять, почему я гном". - Робинсон чувствовал покалывание ягодиц и предвкушение пятой симфонии Бетховина. "Весна отступает, мне пора" - сказал Ковани, взяв в руки скрипку - "Никогда не сомневайся"

Кусок латунного самовара беспомощно отвалился от материнской конструкции. Пучок мыслей, покрывшихся илом всколыхнулся и приподнялся над остальными. Ил осел на соседних. Бони Кок вспомнил как точно также обвалилась западная стена его глухого дома. Поэтому он и самовар жили теперь на южной стороне, а его жена Раяна на восточной.

Вдруг ему послышалось глухое бормотание грозы. "Ты не прав" - сквозь ночной путаницы было видно как Раяна вскрывает тыквенные семечки и беспечно смотрит в отверстие в стене. Это действительно был не гром, а гул от приближения семейства великанов, вдохновленных привычным грехом. Проходя мимо дома Бони Кока они обронили: "Бей тараканов, жги гнезда, терзай рыб".

Раяна разразилась занудным смехом, а когда успокоилась, с иссякающим авторитетом и неизбежной уверенностью вылила несколько собственных слов в воздух, от чего тот стал еще более душным.
Но до Бонни, терзаемого грустью круга и надеждой спирали, они не доплыли.
"Я намерян пойти к реке. Меня пугают строгость пути и тщеславие цели. Но я готов" - Бонни прислонился щекой к стене - "А ты - яд".
Он перепрыгнул порог и скрылся в черной траве.

Джимми радостно шагал по свежевыложенному асфальту, вязко цепляясь за его поверхность. День шагал с ним в ногу, под командованием солнца, которое безальтернативно поселилось на сплошном синем потолке. Вдруг он заметил свою руку. Она колебалась в унисон правой ноге. Джонни видел руки. Его карьера патологоанатома была образцовой и безупречной.
Но в этот момент он понял, что рука не его. Она росла из его плеча и в ней пульсировала кровь из его сердца, но была совершенно чужая. Короткие пальцы с задубевшими ногтями были покрыты редкими черными волосками, под которыми пряталась грубая кожа в морщинах. Рука болталась толстая и бесформенная, врастая в столь же неказистое тело. Он знал что с детства не был худым, но ни разу об этом не задумывался. Ему стало неуютным в собственном теле, а мысль о заслуженности получения того тела в котором ты живешь запустила легкую панику. Воспользовавшись моментом, ворвалась избитая мысль об астме.
Солнце с уставшим видом сдало пост туче, похожей на самого Джонни.

Мысли, как искры циркулярки, выпрыгивали и наперебой  пытались добиться статуса мудрой...Движение, воля, удача, злость, надежда, риск, помощь, одиночество, небо.
Сознание окончательно отсоединилось от аминокислотного каркаса.
Тело стало ненужным и обременительным.
Джонни вернулся в свой ветхий дом с протекающей крышей. Несмотря на усталось, он взял молоток и полез на чердак.
В тот день он перестал бояться смерти.

Полуразбитое бирюзовое стекло дрожало от гула и предсмертной дряхлости, опасаясь превратиться в пыль и копоть у своего основания. Дон Кость нес 2 ведра металлолома с противоположного конца цеха. Сегодня привезли помятое крыло девятого спутника Анаиды. По слухам сам спутник упал в за хребтом, куда не рискнул бы отправиться даже самый отчаянный металлосборщик.

Дон Кость делал наконечники для литиевых трубок. Это все что он знал о своей работе, но и этого было слишком много, он не желал бы знать даже этого. Вязкая боль в мышцах накапливалась с каждым ударом молотка по зубилу, вызывая злобу и подтачивая волю. Конец рабочего дня совпадал с восходом солнца и звуком горна. Настоящее стало двигаться фрагментами в будущее, рискуя безразлично пропасть. Может и пропало бы, если не запоздалая боль. Дон Кость рассек плечо об гвоздь торчащий из стены. Гвоздь не обиделся. Вчера его там не было. Но Дона это не заботило, он вытер кровь куском рубашки и достал сигареты, вдруг поняв, что разучился говорить.

 Дон был угрюм, вынослив и жесток, как и все в этом бараке, особенно его правая нога, которая безжалостно давила любую попадающуюся ей живность. Был идеальный момент для раздумий, но их не было. Их нет уже несколько лет, они отмерли за ненадобностью, уступив воле. Он не помнил свое детство, возможно его не было вообще, потому что вчера был такой же день как сегодня, вчера - как позавчера. Цепь клонированных будней уходила в историю, как ДНК-полимераза выстраивает всю спираль по цепочке, следуя шаблону. Воробей беззаботно прыгал с ветки на ветку, будто бы кроме этого ему нечем было заняться и эти прыжки его чертовски увлекали.

Сигарета с треском уменьшается, втянутый дым смешивается с гневом и нейтрализует его. Следуя инстинкту Дон бросил окурок в ведро с водой и случайно бросил взгляд а солнце. Оно было черное. Впервые за последние десятилетия он почувствовал трепет. Справа прозвучало невнятное бормотание. На табурете сидел водолаз и говорил в трубку. Судя по глазам это была женщина. Говорить было нечего, слов не было, они и не нужны. Такое случалось перед обмороками, как раз когда реальность замедлялась фрагментами. Он лег спать, запустив очередной виток репликации.

Резкий удар в грудь. Это адреналин. Ощущение, которое невозможно запомнить, которое пугает и замораживает, а потом приятно растекается по телу. Вот и разнообразие. В эпогее самой крутой вечеринки хочется побыть одному, а оставшись одному хочется немедленно с кем-то списаться или созвониться. Лежать дома в кровати скучно, а мокнуть ночью в палатке, отмахиваясь от комаров неуютно. Не любить сухо, а любить ревностно. Да, и сейчас первым делом именно такие мысли прыгают и машут руками передо мной. Я бы вас попросил успокоиться и отойти на задний план. Хорошо когда все решено и не нужно колебаться. Нам кажется, что мы своим решением прокладываем путь дальше, а мы просто выбираем между левым и правым поворотом несясь на скорости по неизвестной дороге. Забавно, я обогнал окурок соседа с 4-го этажа. Он тоже летит со мной. Почему Земля меня притягивает? Это я ее притягиваю. Приятно почувствовать хотя бы малейшую значимость. Что это? Славы хочется? Да нет, не нужна она вовсе. Внимания друзей? А чем ты смог привлечь его. Любви? Да вот же она, под ногами. Странное ощущение, я не колюсь героином, а игла сидит в мозгу и не дает жить так, как на картинке. Она заставляет зависеть от таких ничтожных вещей, и зависимость эта рождает злобу и отчуждение от окружающих. А как ее вытащить оттуда? Бедняга Курт, он наверное ощущал тоже самое. Вроде у тебя есть все и есть две руки две ноги, чтобы иметь еще больше, но ты не рожден быть жизнеспособным. Ты враг самому себе и планомерно закапываешь себя в землю с каждым днем. Пошел дождь. Капли. Как они успели меня настигнуть? Воздух потрясающе свеж и нарастаюшей струей гладит по лицу. Хотелось бы как в кино включить макросъемку и наблюдать в деталях листья березы, прогибающиеся под каплями дождя и серые трещины в асфальте. Но фокус остается только в центре, все остальное смазывается. А вот и асфальт, шершавый и упрямый, как кость. Не так уже это и поэтично. Пора просыпаться, я наверно опять проспал до обеда.

Бухгалтер писька крендельком жил один на восточной стороне розовой бухты. Он был бы не против жить не один, но кроме него кругом никого не было. Он  проверил под ковром, в мрачном углу и даже за иконой, куда обычно боялся заглядывать, ведь однажды там сидела ворона, но никого не нашел. Однако жалеть об этом было некогда, потому что вот вот должен был начаться прилив Радости.
Писька крендельком любил такие моменты, Радость ударяла откуда-то снизу, рассекая брюхо и врываясь в голову через огромные артерии, отчего голова заметно опухала, тело наполнялось приятной дрожью, а нога притоптывала в такт прибою.
Когда Радость прошла, он вдруг понял, насколько безотказно солнце. Оно снова опускалось за край бухты. Хотя ему уже наверно чертовски надоело это скучное место, заросшее ветром и пихтой, но оно каждый раз возвращалось сюда снова.

С каждым заходом солнца к покосившемуся дому бухгалтера подходила армия короткошерстных кошек. Кошки были короткошерстными, потому что пушистых котов здесь не было. Котов здесь вобще не было. Здесь жил лишь бухгалтер. Кошки меняли свое добродушие на пихтовую настойку. Бухгалтер менял ее на резекцию своего одиночества, ведь пока кошки лизали из деревянного ведра пихтовую настойку, он мог их пересчитывать и называть по именам. Кошки презирали его, но он их любил, и был несказанно счастлив любить эту армию кошек каждый вечер так, как любило его солнце.

Бобер Боб был ленив и умен. Его младшие двоюродные сестры по линии дедушки Долана трудились без устали, вонзаясь нижними челюстями с податливую  и сочную кору прибрежных ив. Боб не понимал, зачем строить плотину и построил подводный велосипед. Вдовль накатавшись по дну реки на велосипеде и изрядно проголодавшись он раздвинул заросли тростника. Там лежала кучка прокисшего творога. Голод отступил. По осени Боб водил знакомства с гусем Гарри из поселка космонавтов. Гарри был мастером доминирования в ночной темноте. Он мог доминировать часами, вплоть до самого рассвета, за что заслужил уважение Боба. Однажды Боб и Гарри прогуливались вдоль реки в сторону космодрома. "Ты знаешь что такое грусть?" - Спросил Гарри. "Да" - ответил Боб и пошел в обратную сторону. Внезапно перед ним оказалась река. Он повернул влево, но там снова была вода. Он оказался на острове. Позади стоял Гарри и доминировал. "Но со мной этого никогда не случалось" - ответил Боб и присел на землю. "Со мной тоже" - сказал Гарри, прекратив доминирование и сел рядом с Бобом. Предзакатный речной бриз слегка сминал поверхность воды, оставляя на ней симметричные складки. Лес стал совершенно темным, из него лишь виднелись четкие очертания лысеющих фрактальных ветвей ив на фоне красно-голубого заката.

Башня Воды, постороенная из камня и железа стояла неровно, чуть прогнувшись в сторону северо-западных ветров. Ее венчал зеленый куб, на котором неизменно сидел филин Джон. Джон был единственным животным выжившим в тот Час Пик. С тех пор город опустел и зарос крыжовником. Дома были разрушены дождем и ревностью, дороги разбиты и опасны. По одной из таких дорог шел Ластин Хормс. Никто никогда не видел его лица, его заслоняла черная шляпа с полями спускавшимися до земли, его малиновый плащ волочился за ним, обтекая изуродованную корнями крыжовника дорогу. На его руках были одеты перчатки из серого пергамента, с вырезами для пальцев. На безымянном пальце у него был отрощен длинный ноготь, которым он рисовал на песке план Башни Воды каждое утро перед рассветом. Ластин был одним из шести выживших людей в этом городе и единственный кто умел мыслить. Прочие жители лишь чувствовали страх, жалость, одиночество и голод. Но каждый вечер они собирались на площади под Башней Воды и танцевали. Танцевали, пока не наступит облегчения от накопившихся чувств. Они прыгали, ползали, кувыркались и издавали громкие гортанные вопли. Станцевав и почувствовав облегчение они садились в круг и улыбались друг другу. Ластин никогда не участвовал в танце. Он был уверен, что башня построена неправильно и был верен этой мысли. Изо дня в день он чертил на пустыре за Осенним Садом новый план Башни. И изо дня в день дождь, приходящий с севера, смывал его чертеж. От переполнявшей его злости, он выбегал во время дождя на улицу, крича на дождь и бросаясь в него камнями, от чего дождь становился еще сильнее. Проведя две лунные ночи в размышлениях, он решился отдать единственное что у него было - его шляпу. Нарисовав перед рассветом новый план, он бережно накрыл его шляпой и веткой крыжовника. Люди видившие Ластина плакали от страха и обходили его стороной. Впервые в жизни ему пришлось обножить свое лицо. Оно было с синим оттенком в глубоких морщинах. Люди боялись взглянуть в его глаза, потому что они были полны мысли и отчаянной решимости. На горизонте назрела пурпурная опухоль неба, на поддержку ей с флангов подбиралась ватная серость, тыл перекрал белый туман. Первый же порыв ветра снес ветку крыжовника, второй подкинул шляпу к верху, после чего обрушившийся холодный ливень, ударил шляпу о землю и растоптал ее. Так продолжалось 8 дней. Дождь кончился, уступив солнцу. Джон взобрался на башню и обвел взглядом город. Из подвалов, с опаской, начали выходить люди и собираться в круг. В центре сидел Ластин и улыбался.

Туманно-непоколебимый запах воздуха в камере способствовал размышлениям. Кусай смотрел вперед. Перед ним из стены торчала пыльная лампочка, в которой вольфрамовая нить разрезала пространство и воображение. Он встал, лампочка перевернулась и оказалась сверху. Кусай был потомственный дворянин и собаковод. Последняя его собака, Стефани ван Гой, в порыве спора о перспективах неомарксизма откусила Кусаю кисть руки, после чего умерла от мук совести. Позже, за содействие смерти животного его приговорили к двум пожизненным размышлениям в камере 572 Зимней крепости. На место кисти, Кусай приспособил уже довольно потесаный и притупившийся медный крюк. Сделав шаг, он наступил на чью-то голову. Это был его сокамерник Рауль Бин Старший. Рауль не дружил с головой. Впрочем, она с ним тоже. Всякий раз когда они ссорились, голова объявляла голодовку и уходила в себя, предварительно закрыв глаза и расслабив мышцы шеи. Однако Рауль научился вполне ловко обходиться без головы, она лишь висела на его плечах и немного смещала равновесие. Кусай почувствовал всю твердость головы Рауля и осознал как тому было нелегко в постоянных ссорах с ней. Твердость проникла в его сознание и заняла там все свободное пространство. В полумраке из-под отслаивающейся капустными листьями краски торчал камень. В следующее мгновение мрак разразил удар Кусая по камню крюком. Кусай осознал безумство камня. За ним последовал еще один удар. Так продлилось несколько дней. Кусай все глубже и глубже проникался гениальной безумности твердых пород, вылетающих из под его культи, когда понял, что он прорыл туннель наружу. Это было солнце, он сразу его вспомнил, его тепло, неумолимость и гигантские размеры. Кругом был лишь песок и барханы цвета кожи злого человека. Перевалившись через один из них, он увидел длинную худую женщину, в красном, расшитом золотом платье, которая сидела за роялью, посреди пустыни. Звуки рояля то моментально уносились суховеем, то внезапно били Кусаю прямо в лицо. Впервые за последние 74 года Кусай перестал размышлять, он просто стоял и слушал. Песок в воздухе стал оседать, оголяя на горизонте синие водные пространства.